- Зачем меня Господь так долго держит? – тихим голосом вопрошает бабушка Дуня, повернув ко мне незрячее лицо.

Уютно и тепло у нее в кухоньке. Перед образами горит лампада. Чисто, опрятно одета и она сама. Это заслуга ее невестки Валентины, которая на совесть ухаживает за свекровью, и та тепло отзывается о ней.

- Я благодарю Бога, что я в свои лета не осталась без присмотра. Молюсь за нее. Да я за всех молюсь: и за родственников, за детей своих и внуков, и за чужих молюсь тоже, и за живых, и за усопших.

- Ну вот, - говорю я Евдокии Ефимовне, - какое благое дело Вы делаете. Ведь сейчас не так много людей, даже пожилых, совершают молитвы. А Вы это делаете ежедневно. Значит, нужны Вы еще на этом свете.

- Да, видно, так, детка, - умиротворенно соглашается она.

Евдокии Ефимовне - 103 года. Жительница хутора Берегового, Качеванчика в прошлом, она - свидетельница потопа 1914 года, который вошел в историю хутора своими трагическими последствиями. Были разрушены дома, погибли люди, и многие хуторяне переселились повыше, в соседнее село Займо-Обрыв. Родители Евдокии Ефимовны остались, жалко было бросать новый, недавно отстроенный дом. Дом уцелел, и бабушка Дуня, тогда еще юная Дуняша, так и прожила весь век в родном хуторе.

А когда разневестилась и встретила Кондрата, перекочевала из своей многодетной семьи в дом мужа, где и обзавелась таким же количеством собственных детей.

- Очень тяжелые были годы коллективизации. Позабирали все у нас. Не знаю, как мы и пережили это время. Работали как проклятые. Чуть-чуть стали из нужды вылезать, а тут и война. Ушел Кондраша. Та больше я его не видела. В 1942 году убили его. А в каких местах загинул, так и не знаю, и похоронен где, не знаю. Лежит где-то, а я пятерых сама поднимала. Работала в огородном хозяйстве, не разгибая спины, а земли сколько перегребла, перелопатила, перещупала, что кажется, она въелась в кожу рук на весь век и до сих пор свербит под ногтями, - с горечью сказала она и как бы в подтверждение словам, разомкнув свои видавшие виды натруженные узловатые пальцы, положила руки на колени. Некрасивые да старческие, над которыми потрудилось время, но это руки труженицы, руки матери, покровы – и защитницы своих пятерых детей и не только. Эти руки спасали всех нас, все наше поколение детей войны.

- Жалко мне мамочку, - вдруг поднеся платок к глазам, всхлипнула моя собеседница, - как я жалею, как жалею, что я отпустила ее тогда в Займо-Обрыв к сестре жить и к зятю Самсону, к непутевому этому. Ведь она меня пожалела, ушла, чтобы не быть нахлебницей. Бедная моя мамочка.

Слезы стекали по ее щекам, а затем на узелок завязанного по-деревенски платка, и казалось, что передо мною сидит не умудренный жизнью человек, уже отмеченный временем, а беззащитный ребенок, ждущий утешения и поддержки, и оправдания за что-то невыполненное, что-то недовершенное и так горько оплакивающей свою мамочку.

- Евдокия Ефимовна, давайте вспомним о чем-нибудь о хорошем, о радостном, - попыталась переключить я на другую тему ход ее мыслей.

- Да, мало чего хорошего и было-то. Одни горести да трудности.

- Ну, а как же любовь? Молодые годы? Кондраша Ваш? Ведь любили же Вы его? – веселым голосом подбадривала я всплакнувшую Ефимовну.

- Ой, любыла. Та ще як любыла. Папаша не отдавали меня за него, а я уперлась – только за Кондрашу пойду, и все тут, - с улыбкой ответила она, и лицо ее преобразилось. Она даже засмеялась. В мгновенье ока мысль птицей метнулась сквозь толщу лет в те далекие дни недолгого счастья и любви, чтобы, преодолев расстояние длиной в целых 85 лет, возвратить улыбку и радостный смех старому человеку.

Перед величием возраста, перед величием стариковской мудрости хочется встать на колени и преклонить голову, отдавая дань милосердию и состраданию, выпавшим на их долю испытаниям. Но время торопит нас, дикие ритмы захлестывают, отдаляют наше прошлое, и мы вновь бежим, пытаясь обогнать время.

Наша старенькая собеседница, живущая прошлым, не видит и не слышит, не ощущает динамики современной жизни, и это спасает ее и дает возможность сохранить то зернышко жизненного опыта, которое так необходимо сохранить и передать дальше, чтобы идущие вслед за нами смогли взять его в свои ладони, как свечу, и согрев своим дыханием, посеять в почву грядущих столетий. Не состоится нация без своих корней, и не выстоит народ перед натиском стихий без этих могучих корней и родной землицы, да родины малой, которая у каждого из нас своя, неповторимая, и краше, и милее которой нет ничего на свете.

Этим летом я держала в руках камыш столетней давности с крыши моего отчего дома. Я испытывала необычное ощущение, как будто я держу в руках сконцентрированный век. Другая энергетика, другие излучения и даже огонь в печи от этого камыша был несколько иной: то ли светлее, то ли добрее. Это наслоение и отпечатки наших предков через столетия дают нам добрый знак. Что останется после нас?

Пути Господни неисповедимы. Мне казалось, что я только сегодня познакомилась с Евдокией Ефимовной Левадой, а оказывается, судьбы наши, хоть и косвенно, уже соприкасались.

- Я хоть чуть ухватила хорошей жизни, чаю с сахаром вдоволь попила, хлебушка наелась, а вот сестрица моя, бедная Маруся, рано умерла. У меня перед глазами все время Марусина голая спина. Кофточка вся истлела на ней, даже залатать уже ее нельзя было. Над грядками гнулись от зари до зари. Летом солнце Манину спину сжигало, а осенью дождик холодный мочил. Так и умерла, светлых дней не увидев. А на Шурку я в обиде. Передам, бывало, мамочке хлебушка, а она, Шурка, возьмет да и сворует его, - пожаловалась на племянницу баба Дуня.

- Да и то, времена были трудные, а она же ребенком была… Я уж простила всех: и Шурку, и всех остальных. Я уже давно их всех по именам в молитвах вспоминаю и доченьку Маню – самую младшенькую мою, которая умерла раньше всех, и внучка, который умер год назад, совсем молоденький пацанчик. Молюсь и плачу, молюсь и плачу, - горестно вздохнув и перекрестившись, произнесла Ефимовна.

- А на моем юбилейном столетии тоже гости были. Приезжало начальство меня поздравлять, - заговорила, выйдя из глубокой задумчивости, наша притихшая на время бабулечка. - Сам председатель совета из Пешково. А тот главный большой начальник Бевзюк, говорят, его зовут так, он открыткой поздравил. Хороший праздник у меня получился.

- Валя, найди фотографию и ту открытку, что меня поздравил сам большой начальник, - попросила она невестку.

Время нашей встречи подошло к финалу, и я, глядя на нашу собеседницу, которой мы сегодня своим вторжением нарушили размеренный ритм жизни, всколыхнули, растревожили память, вдруг вспомнила, что моей маме тоже было бы сейчас 104 года. И уже сидя в маршрутке, я восстанавливала в памяти события, свидетелем которых была и я, которые переплели две судьбы, в которые тоненьким узором вписались судьбы и нас - детей войны.

Их судьбы шли одной дорогой, им выпали одни и те же испытания. Мыкали одно и то же горе, и радости их были схожи. Они писали историю страны и поднимали ее из руин. Одна жила в Качеванчике, другая - в Займо-Обрыве, одна была овощеводом, другая - хлеборобом, две вдовы, и одна беда на всех. Это - наши матери-многострадалицы.